Майдан / Статті Карта Майдану

додано: 24-11-2004
Qs: ПОТОМУ ЧТО 1984.

Версія до друку // Редагувати // Стерти // URL: http://maidan.org.ua/static/mai/1101283087.html



Хотите узнать как жил предвыборный Донбасс и как живёт он же после
выборов? Прочитайте Орвэлловский 1984. Вам многое станет понятным.

Вообще у меня такое ощущение, что политтехнологи Потомучты открыли эту
книгу и стали ей следовать один-в-один. Не верите? Зря. Прочитайте
выдержки из романа ниже.


Наверняка ни для кого не секрет, что весь Донбасс был увешан
бигмордами Потомучты. Вот что пишет Орвэлл:
"Мир снаружи, за закрытыми окнами, дышал холодом. Ветер закручивал
спиралями пыль и обрывки бумаги: и хотя светило солнце, а небо было
резко-голубым, все в городе выглядело бесцветным-кроме расклеенных
повсюду плакатов. С каждого заметного угла смотрело лицо черноусого. С
дома напротив тоже. СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ - говорила подпись, и
темные глаза глядели в глаза Уинстону."


Стоит ли упоминать здесь об Орвэлловском "новоязе"? По-моему, наш
Потомучта в полный рост показал, что он им отменно владеет.


Вот так выглядели предвыборные ролики, которые сливались в нашу
телеканализацию:
"Время приближалось к одиннадцати ноль-ноль, и в отделе
документации, где работал Уинстон, сотрудники выносили стулья из кабин
и расставляли в середине холла перед большим телекраном - собирались
на двухминутку ненависти.
...
И вот из большого телекрана в стене вырвался отвратительный вой и
скрежет - словно запустили какую-то чудовищную несмазанную машину. От
этого звука вставали дыбом волосы и ломило зубы. Ненависть началась.
Как всегда, на экране появился враг народа Эммануэль Голдстейн.
Зрители зашикали. Маленькая женщина с рыжеватыми волосами взвизгнула
от страха и омерзения. Голдстейн, отступник и ренегат, когда-то,
давным-давно (так давно. что никто уже и не помнил когда), был одним
из руководителей партии, почти равным самому Старшему Брату, а потом
встал на путь контрреволюции, был приговорен к смертной казни и
таинственным образом сбежал, исчез. Программа двухминутки каждый день
менялась, но главным действующим лицом в ней всегда был Голдстейн.
Первый изменник, главный осквернитель, партийной чистоты. Из его
теорий произрастали все дальнейшие преступления против партии, все
вредительства, предательства, ереси, уклоны. Неведомо где он все еще
жил и ковал крамолу: возможно, за морем, под защитой своих иностранных
хозяев, а возможно - ходили и такие слухи, - здесь, в Океании, в
подполье."


Поскольку альтернативы телеканализации практически не было, основной
массе избирателей сточными водами банально промыли мозги. "Оголтелый
националист", "фашист", "закроет все шахты" и "продаст нас Америке" --
и это далеко не полный перечень эпитетов, которым награждают люди
оппонента Потомучты. Откроем же Орвэлла скорей:
"Ненависть началась каких-нибудь тридцать секунд назад, а половина
зрителей уже не могла сдержать яростных восклицаний. Невыносимо было
видеть это самодовольлое овечье лицо и за ним - устрашающую мощь
евразийских войск; кроме того, при виде Голдстейна и даже при мысли о
нем страх и гнев возникали рефлекторно. Ненависть к нему была
постояннее, чем к Евразии и Остазии, ибо когда Океания воевала с одной
из них, с другой она обыкновенно заключала мир. Но вот что
удивительно: хотя Голдстейна ненавидели и презирали все, хотя каждый
день, по тысяче раз на дню, его учение опровергали, громили,
уничтожали, высмеивали как жалкий вздор, влияние его нисколько не
убывало.
...
Ко второй минуте ненависть перешла в исступление. Люди вскакивали
с мест и кричали во все горло, чтобы заглушить непереносимый блеющий
голос Голдстейна. Маленькая женщина с рыжеватыми волосами стала
пунцовой и разевала рот, как рыба на суше. Тяжелое лицо О'Брайена тоже
побагровело. Он сидел выпрямившись, и его мощная грудь вздымалась и
содрогалась, словно в нее бил прибой. Темноволосая девица позади
Уинстона закричала: "Подлец! Подлец! Подлец!" - а потом схватила
тяжелый словарь новояза и запустила им в телекран. Словарь угодил
Голдстейну в нос и отлетел. Но голос был неистребим. В какой-то миг
просветления Уинстон осознал, что сам кричит вместе с остальными и
яростно лягает перекладину стула. Ужасным в двухминутке ненависти было
не то, что ты должен разыгрывать роль, а то, что ты просто не мог
остаться В стороне. Какие-нибудь тридцать секунд - и притворяться тебе
уже не надо. Словно от электрического разряда нападали на все собрание
гнусные корчи страха и мстительности, исступленное желание убивать,
терзать, крушить лица молотом; люди гримасничали и вопили,
превращались в сумасшедших. При этом ярость была абстрактной и
ненацеленной, ее можно было повернуть в любую сторону, как пламя
паяльной лампы. И вдруг оказывалось, что ненависть Уинстона обращена
вовсе не на Голдстейна, а, наоборот, на Старшего Брата, на партию, на
полицию мыслей; в такие мгновения сердцем он был с этим одиноким
осмеянным еретиком, единственным хранителем здравомыслия и правды в
мире лжи. А через секунду он был уже заодно с остальными, и правдой
ему казалось все, что говорят о Голдстейне. Тогда тайное отвращение к
Старшему Брату превращалось в обожание, и Старший Брат возносился над
всеми - неуязвимый, бесстрашный защитник, скалою вставший перед
азийскими ордами..."


Но не ненавистью единой жив наш избиратель. Кого выбрать? Конечно же
его, Потомучту-кормильца! Ведь именно он наконец-то добился
процветания в стране. Что там у Орвэлла?
"А в общем, думал он, перекраивая арифметику министерства
изобилия, это даже не подлог. Просто замена одного вздора другим.
Материал твой по большей части вообще не имеет отношения к
действительному миру - даже такого, какое содержит в себе откровенная
ложь. Статистика в первоначальном виде - такая же фантазия, как и в
исправленном. Чаще всего требуется, чтобы ты высасывал ее из пальца.
Например, министерство изобилия предполагало выпустить в четвертом
квартале 145 миллионов пар обуви. Сообщают, что реально произведено 62
миллиона. Уинстон же, переписывая прогноз, уменьшил плановую цифру до
57 миллионов, чтобы план, как всегда, оказался перевыполненным. Во
всяком случае. 62 миллиона ничуть не ближе к истине, чем 57 миллионов
или 145, Весьма вероятно, что обуви вообще не произвели. Еще
вероятнее, что никто не знает, сколько ее произвели, и, главное, не
желает знать. Известно только одно: каждый квартал на бумаге
производят астрономическое количество обуви, между тем как половина
населения Океании ходит босиком. То же самое - с любым
документированным фактом, крупным и мелким. Все расплывается в
призрачном мире. И даже сегодняшнее число едва ли определишь."


Не оставил Орвэлл без внимания и... "праздник украинской демократии"
-- теледебаты! Вот как подготовился к ним Потомучта:
" День и ночь телекраны хлещут тебя по
ушам статистикой, доказывают, что у людей сегодня больше еды. больше
одежды, лучше дома, веселее развлечения, что они живут дольше,
работают меньше и сами стали крупнее, здоровее, сильнее, счастливее,
умнее, просвещеннее, чем пятьдесят лет назад. Ни слова тут нельзя
доказать и нельзя опровергнуть. Партия, например, утверждает, что
грамотны сегодня сорок процентов взрослых пролов, а до революции
грамотных было только пятнадцать процентов. Партия утверждает, что
детская смертность сегодня - всего сто шестьдесят на тысячу, а до
революции была - триста... и так далее. Это что-то вроде одного
уравнения с двумя неизвестными. Очень может быть. что буквально каждое
слово в исторических книжках - даже те. которые принимаешь как
самоочевидные,- чистый вымысел. Кто его знает, может, и не было
никогда такого закона, как право первой ночи, или такой твари, как
капиталист, или такого головного убора, как цилиндр."


А вот что, по Орвэллу же, рассказывают "объективные журналисты" (по
версии Б-Лизнюка) на донецком "окошке в мир" -- ТРК "Уркаина" после
"победы" Потомучты:
" - Война, сами понимаете,- сказал Парсонс. Как будто в
подтверждение его слов телекран у них над головами сыграл фанфару. Но
на этот раз была не победа на фронте, а сообщение министерства
изобилия.
- Товарищи! - крикнул энергичный молодой голос.- Внимание,
товарищи! Замечательные известия! Победа на производственном фронте.
Итоговые сводки о производстве всех видов потребительских товаров
показывают, что по сравнению с прошлым годом уровень жизни поднялся не
менее чем на двадцать процентов. Сегодня утром по всей Океании
прокатилась неудержимая волна стихийных демонстраций. Трудящиеся
покинули заводы и учреждения и со знаменами прошли по улицам, выражая
благодарность Старшему Брату за новую счастливую жизнь под его мудрым
руководством. Вот некоторые итоговые показатели. Продовольственные
товары...
Слова "наша новая счастливая жизнь" повторились несколько раз. В
последнее время их полюбило министерство изобилия. Парсонс,
встрепенувшись от фанфары, слушал, приоткрыв рот, торжественно, с
выражением впитывающей скуки. За цифрами он уследить не мог, но
понимал, что они должны радовать. Он выпростал из кармана громадную
вонючую трубку, до половины набитую обуглившимся табаком. При норме
табака сто граммов в неделю человек редко позволял себе набить трубку
доверху. Уинстон курил сигарету "Победа", стараясь держать ее
горизонтально. Новый талон действовал только с завтрашнего дня, а у
него осталось всего четыре сигареты. Сейчас он пробовал отключиться от
постороннего шума и расслышать то, что изливалось из телекрана.
Кажется, были даже демонстрации благодарности Старшему Брату за то,
что он увеличил норму шоколада до двадцати граммов в неделю. А ведь
только вчера объявили, что норма уменьшена до двадцати граммов,
подумал Уинстон. Неужели в это поверят - через какие-нибудь сутки?
Верят. Парсонс поверил легко, глупое животное. Безглазый за соседним
столом - фанатично, со страстью, с исступленным желанием выявить,
разоблачить, распылить всякого, кто скажет, что на прошлой неделе
норма была тридцать граммов. Сайм тоже поверил, только затейливее, при
помощи переосмысления. Так что же, у него одного не отшибло память?
Телекран все извергал сказочную статистику. По сравнению с прошлым
годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели,
больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолетов,
больше книг, больше новорожденных - всего больше, кроме болезней,
преступлений и сумасшествия. С каждым годом, с каждой минутой все и
вся стремительно поднималось к новым и новым высотам. Так же, как Сайм
перед этим, Уинстон взял ложку и стал возить ею в пролитом соусе,
придавая длинной лужице правильные очертания. Он с возмущением думал о
своем быте, об условиях жизни. Всегда ли она была такой? Всегда ли был
такой вкус у еды? Он окинул взглядом столовую. Низкий потолок, набитый
зал, грязные от трения бесчисленных тел стены; обшарпанные
металлические столы и стулья, стоящие так тесно, что сталкиваешься
локтями с соседом; гнутые ложки, щербатые подносы, грубые белые
кружки; все поверхности сальные, в каждой трещине грязь; и кисловатый
смешанный запах скверного джина, скверного кофе, подливки с медью и
заношенной одежды. Всегда ли так неприятно было твоему желудку и коже,
всегда ли было это ощущение, что ты обкраден, обделен? Правда, за всю
свою жизнь он не мог припомнить ничего существенно иного. Сколько он
себя помнил, еды никогда не было вдоволь, никогда не было целых носков
и белья, мебель всегда была обшарпанной и шаткой, комнаты -
нетопленными, поезда в метро - переполненными, дома - обветшалыми,
хлеб - темным, кофе - гнусным, чай - редкостью. Сигареты - считанными,
ничего дешевого и в достатке, кроме синтетического джина. Конечно,
тело старится, и все для него становится не так, но если тошно тебе от
неудобного, грязного, скудного житья, от нескончаемых зим, заскорузлых
носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от
сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи
- не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален? Если он
кажется непереносимым - неужели это родовая память нашептывает тебе,
что когда-то жили иначе?"


А это -- типичное состояние "пересiчного" гражданина в "оплоте
демократии" -- Донбассе:
" Уинстон почувствовал, что по хребту потек пот. Его охватил
отвратительный ужас. Ужас почти сразу прошел, но назойливое ощущение
неуютности осталось. Почему она за ним наблюдает? Он, к сожалению, не
мог вспомнить, сидела она за столом, когда он пришел, или появилась
после. Но вчера на двухминутке ненависти она села прямо за ним. хотя
никакой надобности в этом не было. Очень вероятно, что она хотела
послушать его - проверить, достаточно ли громко он кричит.
Как и в прошлый раз, он подумал: вряд ли она штатный сотрудник
полиции мыслей, но ведь добровольный-то шпион и есть самый опасный. Он
не знал, давно ли она на него смотрит - может быть, уже пять минут, а
следил ли он сам за своим лицом все это время - неизвестно. Если ты в
общественном месте или в поле зрения телекрана и позволил себе
задуматься - это опасно, это страшно. Тебя может выдать ничтожная
мелочь. Нервный тик, тревога на лице, привычка бормотать себе под нос
- все, в чем можно усмотреть признак аномалии, попытку что-то скрыть.
В любом случае неположенное выражение лица (например, недоверчивое,
когда объявляют о победе) - уже наказуемое преступление. На новоязе
даже есть слово для него: - лицепреступление."


Думаете -- преувеличение? Ничего подобного. Ёрничанию -- да, но в
целом -- Донбасс живёт "по Орвэллу". Это грустно и мерзко, но это так.

Печально вот что: помимо запуганных "трудовых коллективов" и
студентов, которых сгоняют в конце рабочего дня на площади для
"выражения поддержки", благодаря "телекранам", стоящим почти в каждой
квартире и 100% ловящим только "интер", "ут-1" да "уркаину", многие
люди действительно верят в Потомучту, в поддержку "великого брата" и
ненавидят оранжевый цвет.

Но не все.

Примета времени: митингуют как правило только "трудовые коллективы",
которым "киевские бездельники мешают работать". Граждане с промытыми
мозгами ненавидят дома. Впрочем, они будут ненавидеть любого
"Голдстейна", которого будут показывать их "телекраны", настроенные на
"честные каналы" в "минуты ненависти". Кстати, "трудовые коллективы",
как правило просто забиты и людей либо достало то, что их дёргают по
поводу и без, либо -- просто всё равно, кататонический ступор, реакция
на постоянный прессинг. Знайте: донецкий губернатор может заявлять о
поддержке Потомучты хоть до посинения -- он будет выражать лишь мнение
кучки таких же мерзавцев как он.

Майдан, всё же те 15-20%, до кого не добрались сточные воды
телеканализации, с вами! Не забывайте об этом. Наши мэры и губернаторы
могут рассказывать любые басни, но мы -- с вами, мы верим вам и верим
в вас! Нам больно слышать то, что Донецк и Донбасс стали синонимами
слов "бандиты" и "зона". Не забывайте: там живут такие же люди, что и
во всей Украине. Только 80% этих людей как следует промыли мозги, а на
руководящих должностях везде сидят "свои люди" -- наследие Великого
Потомучты.

Факт: люди здесь просто НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ того, что происходит за
пределами Донбасса! Сюрприз? Отнюдь. "Потомучто-реальность". Донбасс
находится в диоде: от нас исходят поезда с бритоголовыми ублюдками и
лохами-карусельщиками (да, "лохами", потомучто кинуты самим
Потомучтой: "карусель" открутили, а "бабло" им так и не отдали), но к
нам практически НЕ ПОПАДАЕТ ПРАВДА! Помаранчовi здесь, как правило,
люди, которые могут смотреть "5й" и читать новости в интернете. Нас --
мало.

Майдан! Нам нужна ваша помощь! Помогите разрушить информационную
блокаду вокруг нашей "сумеречной зоны"! Помогите окрасить наш
чёрно-белый мир Потомучты в оранжевый цвет Победы!

Хай буде ТАК!

Версія до друку // Редагувати // Стерти // URL: http://maidan.org.ua/static/mai/1101283087.html




Copyleft (C) maidan.org.ua - 2000-2016. Громадська організація Інформаційний центр "Майдан Моніторинг". E-mail news@maidan.org.ua