Майдан / Статті Карта Майдану

додано: 29-03-2005
Геннадий Миропольский: Мне вчера дали свободу

Версія до друку // Редагувати // Стерти // URL: http://maidan.org.ua/static/mai/1112084688.html

Мне вчера дали свободу

В этой работе, по жанру не совсем подходящей для Интернет-публикации, я постараюсь показать, что отрывочность и прерывность властных отношений, которые мы наблюдаем сегодня в Украине, носят системный характер. Ради ясности изложения я буду прибегать к примерам, которым буду приписывать статус модельных.

Ключевыми метафорами декларируемой «новой власти» служат прозрачность и публичность. За метафорой прозрачности власти стоит декларация всеобщего и тотального контроля над властью, и – следовательно – декларация особой всеобщности, непрерывности власти, в которой каждый является потенциальным агентом власти, а каждый агент власти потенциально способен понимать, чем и над чем он властвует. Следуя той же метафоре, для того, чтобы прозрачность власти осуществилась, агенты власти (граждане) должны иметь зрение, должны уметь видеть и быть заинтересованными в этом видении. Но привычные, работающие механизмы распределения власти по множеству „политических атомов”-гражданам отсутствуют, и проблема «политического зрения», проблема слепоты, интерпретации, толкования - актуальна.

Есть, например, проблема: оказалось невозможным найти человека, способного профессионально прочесть бюджет города Сумы за 2004 год и профессионально проанализировать его исполнение за 9 месяцев 2004 года.

Это неслучайный и показательный пример непрозрачности власти, где непрозрачность проистекает не из «обмана властью народа», не из «должностного преступления» власти, а из неумения читать – казалось бы – очевидные сводки о денежных знаках. Впервые с такой непрозрачностью я столкнулся лет 10 назад, когда – так же, как и сегодня, - оказалось, что получить доступ к «святая святых» приватизации гораздо проще, чем понять, что именно происходит, и – тем более – оказывать влияние на происходящее. Кажется, в 1995 году – в противовес пессимистическим ожиданиям – газете NУик-Энд официальным путем и достаточно просто удалось получить доступ к документам, регламентирующим акционирование СМНПО им.Фрунзе. Возвращаясь к прочтению бюджета г.Сумы 2004 года, я задаю вопрос в более широкой постановке: это я не смог «правильно прочесть» бюджет, потому что именно я не умею его читать, или сама форма бюджета непрозрачна, или эти две постановки вопроса тождественны?

Как в 1995 году, так и сейчас складывается впечатление, что основополагающие документы политико-экономического характера, сравнительно легко поступающие в распоряжение СМИ и общественно-политических организаций, очень непросто интерпретировать не только непрофессиональным «интересантам», но и самим «агентам власти». То, на что я обращаю внимание, вовсе не означает, что никто не мог или не может воспользоваться корыстным образом результатами такой «публичности», но – скорее – означает то, что сама интерпретация достигалась post factum: по мере того, как удавалось приватизировать предприятия или выполнять бюджет города, становилось ясно – что же именно было написано в основополагающих документах экономического (и – следовательно - властного) характера. Там «как бы» было написано именно то, что и случалось, вкупе со всей межличностной и межкорпоративной экономической и политической борьбой. И случившееся теперь выглядит как «законное» или «законом невоспрещенное» исполнение предначертанного.

Для иллюстрации непрозрачности и «мутности» властных отношений в сегодняшней Украине я остановлюсь на одном модельном примере. Этот юридически-правовой пример взят из политической жизни местного, Сумского масштаба. Внезапно открывшуюся мне в частных беседах проблему выборов главы городской общины (мэра) я расцениваю как парадокс. Характерно, что высказывания о нецелесообразности выборов мэра города Сумы сейчас, в преддверии 2006 года и новых выборов, исходят от лиц, принимавших активное участие в событиях так называемой «оранжевой революции», лиц, требовавших своего права на открытость, прозрачность власти.

Да, но если по каким либо причинам исполнение Закона Украины о местном самоуправлении (или других) представляется нецелесообразным, то ведь из такой временной «нецелесообразности» исполнения законов следует не просто формальная «незаконность» власти (к которой привыкли), но существенная непредсказуемость и непрозрачность власти. Если невозможно, глядя в Закон, предсказать дату выборов (или количество туров, необходимых для определения победителя), то теряет целесообразность сам Закон, теряют целесообразность сами выборы и теряет целесообразность сама по себе политическая фигура мэра. Другими словами, определяя нецелесообразность исполнения Закона, мы неизбежно начинаем подразумевать под выборной должностью мэра какие-то функции (властные, представительские, экономические), которые не описаны в Законе. Но в таком случае перед нами совершенно другая политическая фигура, это не мэр. Кто же это? И.о.? Чьи это «о.»? И как сделать прозрачными эти «о.»? Чьи пресс-релизы публикуются? И т.д. и т.п. (Мне знакома аргументация противников выборов, она не снимает задаваемых вопросов. Собственно, проблема заключается как раз в том, что эта аргументация небеспочвенна. Но – и далее разговор замыкается и начинается второй круг. Здесь есть очевидное требование к разрыву порочного круга, а таким разрывом может быть только волевое политическое решение. Волевое политическое решение – это и есть публичное проявление власти. Уход от публичного волевого решения – тоже властное решение, но ориентированное на иные, „непрозрачные” конфигурации властных отношений. Я не озвучиваю аргументацию противников выборов по той же причине, по которой она не озвучена официально)

В целом, то, что мы, как участники политики, наблюдаем сегодня, можно охарактеризовать с одной стороны как особого рода хлопающую, дискретную публичность: публично хлопающие двери кабинетов, в створ дверных проемов которых мы видим фрагменты функционирования власти (в т.ч. и трупы чиновников-самоубийц), фрагменты, которые либо неспособны сложиться в общую картину, либо нам в этой картине места нет. Если продолжить цепь метафор, то коридоры власти стали доступны всем, но именно как виды на коридоры, общий план которых неизвестен – по всей видимости – никому из смертных. Перед нами совокупность неких реалистических изображений: вот «Опять двойка», а вот «Бурлаки на Волге», а здесь у нас Иван Грозный убивает своего сына, а все вместе – это выставка художников-передвижников. А вот телега двинулась, и народный казахский аэд поет обо всем, что видит. Например.

Региональная пресса пестрит фотографиями пикетов у зданий областных и городских советов, композиция и качество которых построены по единым законам расположения небольших протестных групп перед камерой и плохого качества газетной бумаги. Будучи в Полтаве, я делал выписки из соответствующей заметки под фотографией пикета у облсовета в Полтаве. Пикетчики констатируют «вакуум власти» на низшем, региональном уровне, невозможность решения простейших проблем исполнения местной власти. (В заметке, в частности, приводится высказывание одного из полтавских пикетчиков: «…через неделю начинается посевная, а руководителя местной райадминистрации до сих пор нет. – Как сеять?». Анализ этого анекдота мог бы составить предмет отдельной работы). Пикеты в Сумах и Сумской области известны, и я их не перечисляю.

Метафора «вакуума власти» применяется по моим наблюдениям для описания властных отношений именно на местном, провинциальном уровне. Как правило, решение этих проблем повседневного функционирования власти на местах связывается с т.н. «кадровой проблемой», с расстановкой новых функционеров на старые рабочие места. Премьер-министр страны обещает после урегулирования всех радикальных вопросов перераспределении власти в центре приступить к решению повседневных вопросов осуществления власти в регионах. Но проблема непрерывности власти, и, следовательно, ее прозрачности, носит системный характер, и дело здесь не в кадровых перестановках. Неслучайным образом кадров («подходящих кадров») попросту не хватит, а сама необходимость сохранения старых рабочих мест для новых функционеров под вопросом. Впечатление такое, как если бы в «жестоком порно» властных механизмов предыдущих 13 лет независимости, часть кадров бессистемно и стыдливо вырезана, и вместо вырезанных кадров сделана вставка «Конец фильма». Кадровая проблема.

В качестве этой вставки («с другой стороны») можно рассматривать сравнительно медленно стихающую политическую активность граждан, претендующих на участие во властных отношениях. Примеры этой стихающей активности можно так же приводить, умножая и не останавливаясь, как и примеры «пустот» власти. Только в Сумах за последние три месяца мне известны попытки открытия трех различных объединений предпринимателей, бизнесменов, так или иначе связывающих свое возникновение с «оранжевой революцией» и с властными взаимоотношениями в обществе. Эта активность, имеющая как локальные, провинциальные организационные очертания, так и «всеукраинские масштабы», непрерывно отсылает к точке своего возникновения, к вопросу происхождения и толкования.

Подготовка к выборам-2006 вытеснит с газетных полос, экранов телевизоров и с поверхности массового «сна наяву» темы, связанные с выборами-2004. «Стратегические» и организационные действия уже идут. Кто и в силу каких обстоятельств идентифицирует себя в качестве потенциального участника будущих политических событий? Нормативно-правовая «мутность» и непрозрачность политической реформы на ближайшее время будут служить политическим фоном подготовки выборов 2006 года. В совокупности с пустотами исполнения власти на местах это фон представляется неустранимым фактором общественно-политической жизни.

Этот фон не есть случайная «ошибка», которую можно быстро «поправить» и которая не оказывает существенного воздействия на режим сегодняшнего властвования. Напротив, мутность является «сердцевиной» конфигурации властных элементов на региональном уровне. И именно в этом тумане будут размахивать оранжевыми флажками ежики прозрачности. Мутность и пробелы, пустоты во власти возникли не в связи с «оранжевой революцией». Они просто стали очевидны.

Метафора «оранжевой революции», как и любая метафора, служит удобным именованием, позволяющим обозначить предмет разговора, не вникая в бесчисленные детали, но скрывает за словесной формулой «нечто», мчащееся в школьные учебники вагонами мемуаров, фактов, персонажей, примечаний и интерпретаций.

Прежде всего, в конце 2004 года в Украине не было революции, по крайней мере, в классическом, ленинском понимании этого слова. Либо понятие революции нуждается в существенном расширении, рискующем размыть границы понятия. Существующие толкования «оранжевой революции» располагаются между двумя концептуальными полюсами. С одной стороны, это группа концепций, рассматривающих осень 2004 года в Украине с точки зрения перераспределения власти (а, следовательно, и собственности). С другой стороны, мы сталкиваемся с неоформившимися, неканоническими рассмотрениями массового народного движения сквозь призму психоанализа, «домашней психиатрии», бытовой мистики, народной патетики и т.п. Примером первых служит классическое рассмотрение коммунистами Украины выборов 2004 года в Украине как борьбы олигархических кланов («паны дерутся, у холопов чубы трещат»). Примером вторых служит вошедшая в историю (во всех смыслах) речь супруги кандидата в Президенты Украины – 2004, Людмилы Янукович.

Я выскажу крамольную мысль. Людмила Янукович, назвав коллективные народные стояния на площадях Украины «шабашем», была не в меньшей степени неправа, нежели коммунисты. (Любопытно, что коммунисты и до сих пор делают вид, что ничего, кроме передачи власти от одних капиталистов к другим не произошло. Остается навечно непонятым только одно: что дало возможность возникнуть массовым «иллюзиям», где та идеологическая сила, которая подвигла массы, и по каким причинам в это время спала та мысль, которая «всесильна, потому что верна»?). Отсылка к безумию («апельсиновая наркомания», «эпидемия менингита») при всей комичности контекста и формы, в которой эта отсылка сделана, не является одиночной, ничего не значащей оценкой случайного лица, и невольно указывает на конститутивные, определяющие черты осенних событий. По моему мнению, эти черты таковы: отсутствие единого центра управления событиями, кажущаяся безвластность (отвратительная работа партийных штабов) и «властвующая добровольность» в массах, непрерывный фон опасности и/или радости, неопределяемый источник разумности организации массовых движений, и – наконец – сама массовость и социальная неоднородность участников политических действий. Я оставлю рассмотрение главной – по моему мнению – черты на следующий абзац, а лично для Людмилы Янукович могу добавить акцент организаторов-затейников на ночных действиях, Киевские холмы, и картина шабаша воспроизведена. Помимо мнений народного психиатра Людмилы Янукович, в качестве примеров «вне-властных» интерпретаций выборов Президента-2004 можно привести ссылки на форум maidan.org.ua, на котором в ходе всей избирательной компании 2004 года постоянно публиковались как астрологические интерпретации событий, так и ряд анархистских обзоров с психоаналитическим уклоном (в одном из них явление «Майдана» интерпретировалось как первый этап коллективного психоанализа, где люди публично признаются в своих постыдных горестях и бедах, и уже один этот факт – по всем канонам психоанализа - приносит значительное облегчение пациенту). Вовлеченность церквей в «оранжевую революцию» общеизвестна.

Мне кажется, что главным социальным двигателем массовых движений осенью 2004 года была жертвенность. С иронической долей преувеличения, всех активных участников акций протеста 2004 года можно охарактеризовать как лиц «временно без определенного места жительства», как равных, свободных бомжей-братьев (если угодно, - бомжей-сестер). Бесспорно, есть нечто, что роднит ушедшие в 2004 году события с этнографическими коллективными жертвоприношениями, безумными растратами, неизменно приобретающими священный оттенок. Именно эти околосакральные радости и пафос давали и будут продолжать давать повод связывать прошедшие события с понятиями психиатрии: истерикой, параноей, шизофренией, конвульсиями, экстазом - телеэкраны, печатные и электронные СМИ были полны этой специфической терминологией в период выборов, и не Людмила Янукович их изобрела.
Вне механизмов жертвенности абсолютно непонятным и непонятым окажутся экономическая абсурдность вложения весьма крупных сумм бизнес-структурами в организационную поддержку честных выборов и акций гражданского неповиновения, абсурдность, обнаруживаемую в семейной сфере, - предоставление жилища и коммунальных удобств жителями Киева тысячам приезжим участникам акций протеста, абсурдность бытового устройства в палатках (ведь совершенно необъясненным оказывается выбор самой формы протеста – палаточный городок.).

В категориях марксистского анализа мы были бы участниками буржуазно-демократических преобразований в феодальной стране, но необъяснимым остался бы феномен бескровности массовых действий. (Открою еще одни саркастические скобки ради коммунистов: как так получилось, что КПУ просмотрела и не возглавила «буржуазно-демократическую революцию», как это могло случиться с партией, имеющей «в портфолио» попытку свершения коммунистической революции в «отдельно взятой отсталой стране», а в библиотеках работы В.И.Ленина?).

В категориях бескорыстия и филантропии мы бы получили уже упомянутую комическую этнографическую картинку: якобы мы имели дело с безвозмездными массовыми общественными работами по приготовлению пищи, распределению материальных благ, организации акций устрашений врага, сбора символических знаков победы и т.п. Но жертвенность – в отличие от филантропии и бескорыстия – предполагает активность, инициативность, жертвенность семантически связана с жизненной опасностью. Это была именно жертвенность.
К сожалению, вопрос о том, как именно были «запущены в работу» вышеупомянутые механизмы сакрализации политики, вынужденно остается за пределами моего рассмотрения. Я предпочту вернуться к основной теме: все эти механизмы жертвенности работали вокруг вопросов власти. И то, что происходит сейчас – по окончанию выборов - с властью и с нами, небезразлично никому. В частности, и по той причине, что свершившиеся факты личной биографии склонны неумолимо превращаться в товар и товарные знаки, включаться в товарооборот и в бюджеты доходов.

Идеоматические, фиксированные в поведенческой традиции отношения к «пустотам» и «мутностям» властных отношений гипотетически можно разделить на две неравные по объему группы.

Первую группу я бы связал с классическим (видимо, XVIII век) видением власти как плотной, непрерывной структуры (пусть и прозрачной, в русле буржуазных демократий, что с того?), в рамках которой происходит доступ к любому – потенциально микроскопическому - явлению общественной, социальной жизни. В рамках этой модели, пустоты власти неизбежно интерпретируются как изъян управления, как необходимость заполнить этот изъян. Причем стратегии заполнения пустот могут быть различны: они могут различаться по характеру определения объекта властных отношений. Достаточна широка вариативность таких стратегий: от стратегии бесконечного расширения властных отношений «вглубь» и «вширь» методами тоталитарного контроля за существованием тела человека, построения различных «вертикалей власти», до гораздо более «мягких» стратегий создания специализированных властных институтов буржуазных демократий, прочно связанных с требованиями беспрепятственного товарооборота. Употребление вышеупомянутых концепций будет связано с представлением о том, что пустоты власти возникли в результате «смены власти» после выборов 2004 года. В быту такие концепции власти опираются на тезисы типа: «Свято место пусто не бывает», «Деньги правят миром», «Если не я, то кто же?», «Машина власти должна работать». Практически: для многочисленных локальных объединений граждан эти установки будут означать поиск путей в органы самоуправления и исполнительной власти. Я не планировал дискутировать с прописными истинами, но не могу не отметиться: свято место пустовало по крайней мере 10 лет, преимущество в деньгах не помогло одному из кандидатов в Президенты Украины стать Президентом, если бы я, например, не участвовал в событиях лета-осени 2004, это мало что изменило бы в характере событий, и – наконец – метафора машины предполагает шоссе и указатели. Которых нет.
В применении ко все тем же локальным объединениям граждан установка на «плотность» власти требует ответа на непростые вопросы.
В какой мере вакуум властных отношений заполняется сегодня или может быть заполнен претензиями на власть региональных, внепартийных самодеятельных объединений граждан? Связана ли ограниченность требований таких объединений персональным составом органов власти с отсутствием представления о своих долгосрочных задачах? Вообще, способны ли такие объединения формулировать стратегические задачи и какие? Какую политическую позицию следует занимать этим объединениям к существующим политическим партиям в связи с предстоящими выборами по партийным спискам?
Ну, и классические аргументы современного марксизма: в какой мере можно бороться с отчуждением власти в формах самого отчуждения? Выполняя работу коммунистов, включаем регистр полемики: как насчет шикарных офисов профсоюзов, защищающих интересы тех, кому нечего терять кроме своих офисов? Что слышно с централизацией структур, борющихся с централизацией власти? Свободно ли перетекают капиталы в кассе ООО «За свободное развитие человека»? Все ли у нас в порядке с защитой прав потребителей, защищаемых производителем?

Вторая глобальная группа отношений к «пустотам» и «вакууму» власти группируется вокруг представлений о диссоциации, разрежении власти. И мне кажется, что именно с этих позиций описание «биографии сегодняшней власти» является более адекватным.

Мы имеем дело с диссоциацией, распадом властной конфигурации, имевшей место в 2004 году, конфигурации, которая начала складываться гораздо раньше. Политическая оппозиция входила в эту конфигурацию власти как одна из конституирующих сил, активно, непосредственно политически и непрямо – морально, юридически, организационно – складывала эту конфигурацию, влияла и заботилась о том, чтобы эта конфигурация была, по меньшей мере, двуполярна. Поэтому процесс диссоциации исходной конфигурации власти затрагивает не только органы административной, политической власти на местах, но и всю «оранжевую часть спектра» бывшей системы властных взаимоотношений, в т.ч. диссоциирует, распадается и временное «единство» участников осенних событий.

Приведенное описание влечет за собой совершенно иные вопросы.
Не является ли это разрежение властного пространства ценностью, которой следует желать, которую следует культивировать, конституировать, утверждать и практиковать? Не есть ли эта неплотность власти тем, что является благом, и именно эта неплотность не то что не нуждается в устранении, но – напротив – нуждается в сохранении и в распространении? Не следует ли образующиеся пустоты власти отдавать на разрешение самим гражданам и их объединениям? Не следует ли пытаться явочным порядком и активно перебирать на себя функции управления и власти там, где это возможно и корректно? (Где будет пролегать грань этой корректности?) Не так ли происходило управление большими массами людей осенью 2004 года? И, если так, то как реализовать «картографию» управления, если единый картограф отсутствовал? Как заложить основы модели власти, у которой были десятки тысяч коллективных авторов и миллионы исполнителей? Связаны ли жертвенность «оранжевой революции» с моделью ее управления и воспроизводим ли вообще сам феномен? Какие вообще ограничения существуют у этой модели и существуют ли вообще?

Выбор способа описания не является пустой литературной вольностью (пустых литературных вольностей не бывает), выбранная модель описания предопределяет задаваемые вопросы, направления самих возможностей впоследствии что-то менять, закладывает – если угодно – площадки под будущие шоссе и указатели. Ориентация на «плотность» власти порождает одно видение текущей политической ситуации, и – соответственно – нацелена на одну группу политических действий. Ориентация на диссоциативную, разреженную модель власти диктует совершенно другое видение политической и властной проблематики, гражданских и политических действий.
Миром правят не деньги.

Миром правят идеи, - отчаивался верующий человек Гюстав Шпет в начале XX-го века. Отчаивался он потому, что миром правит не Бог. В крайнем случае – говорил он – правит идея Бога. А люди подчиняются лишь идеям.
Даже если свобода – это тоже «всего лишь идея», то в выборе между идеями власти я предпочту подчиниться диссоциативной модели. Безусловно, у нее гораздо меньше шансов реализоваться. … Год назад ведущий менеджер страны, прекрасно умеющий организовывать и управлять «бизнес-процессами», Виктор Медведчук, говорил: «Ющенко не будет президентом».

Просчитался? Или была «не та идея»?

Геннадий Миропольский

Версія до друку // Редагувати // Стерти // URL: http://maidan.org.ua/static/mai/1112084688.html




Copyleft (C) maidan.org.ua - 2000-2016. Громадська організація Інформаційний центр "Майдан Моніторинг". E-mail news@maidan.org.ua